Часть 6

Утки тоже его заметили.

- Куда ты идешь, Иктоми?

- Я иду на большой пау-вау.

- А что в твоей сумке, Иктоми?

- О, она полна песен, которые я несу на пау-вау, хороших песен, под которые

можно будет танцевать.

- А как насчет того, чтобы спеть эти песенки для нас?

Паук-обманщик сделал вид, будто он не хочет и сказал, что у него нет времени на это. Но в конце концов он согласился, так как они такие прекрасные птички.

- Я спою для вас, но вы должны помочь мне.

- Мы сделаем все, что ты хочешь. Скажи только, что надо.

- Тогда встаньте тремя рядами. В первом ряду пусть будут самые жирные , во втором - не очень жирные, но и не худые, а самые изящные пусть встанут в третьем ряду. А теперь делайте так, как поется в песне. Первые слова: "Закройте глаза и танцуйте!".

Утки выстроились в ряды, закрыли глаза и начали танцевать, похлопывая крыльями. Иктоми вынул из под накидки большую дубинку.

- Пойте так громко, как вы только можете, - приказал он, - и не открывайте глаза. А то можете ослепнуть. - А сам приступил к работе. Он убивал уток по очереди, одну за другой. Половина дела была сделана, когда одна из уток в заднем ряду открыла глаза и все увидела.

- Эй, проснитесь! - закричала она. - Иктоми почти всех нас убил!

Оставшиеся в живых утки открыли глаза и улетели. Иктоми не возражал. Он уже наловил жирных уток больше, чем мог съесть.

Иктоми напоминает тех политиков, которые заставляют нас плясать и петь для них с закрытыми глазами до тех пор, пока они не ударят нас по голове. Демократические утки или республиканские - это одно и тоже. Хороши только те индейцы, которые держат глаза закрытыми. "Иктоми - это злой интриган," - говорил мне дед.

Сейчас трудно заставить наших внуков слушать эти истории. Некоторые из них и языка-то нашего не понимают, другим все заменяет телевизор. Они уже не могут слушать старые индейские истории.

Я был счастлив, живя вместе с дедом и бабушкой в их мире, но это не могло продолжаться вечно. "Ш-ш-ш, не озоруй, а то белый человек заберет тебя с собой". Как часто мне приходилось слышать эти слова, но я никогда не думал, насколько реальна эта угроза, как не верил тому, что чудовища чичийе и шийоко придут и схватят меня.

Но однажды такое чудовище пришло - белый человек из бюро по делам индейцев. Я увидел свое имя на его листке. Он назвал мою фамилию: "Этот ребенок должен ходить в школу. Если он не пойдет сам, то за ним придет полиция. Я спрятался за бабушку. Ни отец, которого я боготворил, ни дедушка - прославленный воин, сражавшийся с Кастером, не могли сейчас защитить меня.

В те дни школы походили на тюрьмы с проверками по четыре раза в день. Такие школы предназначались только для индейцев. Требовалось постоянно быть внимательными, маршировать строем. БДИ полагало, что лучший способ обучения для индейцев - это отучить их быть индейцами. Нас наказывали за то, что мы говорили на своем языке или пели свои песни. Если мы не повиновались, нас ставили в угол или навытяжку у стены, а нос и колени приклеивали пластырем. Некоторые учителя били нас линейками по рукам. А кое-какие линейки были обиты латунными гвоздями. Они, конечно, могли приодеть меня как белого человека, но не могли изменить того, что было под одеждой.

Моим первым учителем был мужчина - воплощение ужаса для всех детей. Я заметил, что при виде его у всех детей появлялось одно и то же выражение лица, точнее, отсутствие какого-либо выражения. Я понимал, что выгляжу точно так же. При виде его я дрожал от страха. Учитель говорил: "Встать! Сесть!" Он произносил это вновь и вновь, пока мы сами не стали говорить: "Встать, сесть, встать, сесть. Идти и стоять. Да и нет." Только звуки.

Еще у нас была учительница. Она пользовалась теми же методами.

Через некоторое время я потерял страх, и моя смелость вернулась ко мне. Я называл белых самыми дурными словами, какие я только знал на своем языке. Однажды я увидел на стене картину, изображавшую обезьяну. Я решил, что это и есть сам Великий Белый Отец из Вашингтона.

Я посещал дневную школу в резервации Роузбад. Правительственные учителя имели третью степень, самую высшую. Я учился здесь шесть лет. Точно такой же была система образования для всех индейцев во всех резервациях. Если кто-нибудь убегал, то полиция возвращала его обратно. Здесь меня не научили ни говорить, ни писать, ни читать по-английски. Я научился этому позже - в салунах, в армии да в тюрьме.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, мне сказали, что я должен учиться в закрытой школе. Неиндейцам трудно понять, что это для нас значило. Дома индейские дети живут в окружении родителей. Каждый заботится о них, они никогда не бывают одни. Они зовут свою тетку "мама", потому, что она заботится о них словно мать. У детей есть свои права, как и у взрослых. Их никогда не заставят делать то, что им не нравится.

Поэтому для индейских детей американское учебное заведение - сильный шок. Их бросают в странное холодное место. Сейчас, конечно, эти школы лучше, чем в мое время. Даже внешне они выглядят современнее и богаче. Учителя лучше понимают детей и меньше наказывают. Но и в этих прекрасных новых школах дети индейцев все еще кончают жизнь самоубийством, потому что они одиноки среди всего этого движения и шума. Поступая в школу, мы, по крайней мере, знаем, что мы индейцы. Оканчивая же ее, мы становимся наполовину красными, наполовину белыми, не зная, кто мы есть на самом деле.

Я был хорошим атлетом. Однажды, играя в мяч, я выбил окно на кухне. Они хотели заставить меня играть на тромбоне. В другой раз, когда меня опять заставляли делать то, что мне не нравилось, я сбежал. Я добрался до дома. Зная, что полиция придет за мной, я продал свою лошадь с седлом и купил билет до Рэпид Сити. В моем кармане было двенадцать долларов. Я мог жить на один доллар в день, но полиция схватила меня и доставила обратно.

Некоторые доктора говорят, что индейцы должны быть здоровее белых, потому, что они меньше болеют сердечными заболеваниями. Другие говорят, что это от голодания - мы мало едим и это делает наши тела стройными. Но это не верно. Настоящая причина в том, что индейцы живут очень не долго и просто не успевают заболеть сердечными недугами. Хорошо, когда индеец доживает до сорока лет. И странные таблетки, которые правительство дает нам в больницах, не делают наше здоровье лучше.

Нас было двенадцать детей, но сейчас все умерли, кроме одной сестры. Многие из них не доросли даже до подросткового возраста. Мой старший брат Том и его жена умерли от эпидемии гриппа в 1917 году. Тридцать пять лет назад я потерял своего первого сына, доктор сказал, что это была скарлатина. В прошлом году я потерял еще одного ребенка. Сказали, что у него что-то с кишечником. Таким образом, в продолжительности жизни мы не сделали прогресса. Мы, лекари, стараемся вылечить наших больных, но они страдают от все новых и новых болезней белого человека, которые приходят к нам с едой белых, с их образом жизни, и у нас нет лекарственных трав от этого.

Моя сестра была самой старшей из нас. После ее смерти в 1914 году наша жизнь резко изменилась. Моя мать умерла от туберкулеза в 1920 году, когда мне было семнадцать лет.

Когда умер дед Неистовое Сердце, родичи убили двух его пони, головы поместили на восток а хвосты на запад. Обращаясь к каждой из лошадей, они говорили: "Ваш хозяин любил вас. Вы нужны ему там, куда он собирается уйти."

Но в 1920 году нам запретили даже умирать по нашим обычаям. Теперь мы должны были хоронить по христианскому обряду. Я сказал, что мы не верим в вечность, и что когда придет мое время, пусть меня похоронят так же, как моих предков. И пусть меня не зовут этим христианским именем Джон. Пусть зовут меня Хромой Олень.

Со смертью матери мир поник для меня. Мой дед сказал: "Мы тоже должны сдаться." Он вернулся обратно в Стэндинг Рок, откуда был родом. Он оставил моей сестре около шестидесяти лошадей, сорок коров и быка. У меня было около шестидесяти голов всякой скотины и пятьдесят коров. Мой дед сказал: "Я отдаю тебе всех лошадей, делай с ними что хочешь. Если ты хочешь жить как белый человек, покупай машину и катайся на ней, пока не сломаешь ноги." Думаю, дед знал, что было у меня на уме. Я распродал скот и купил модель "Форд", а так же принадлежности для родео. Это было необходимо мне для путешествий по резервациям. Моя жизнь изменилась, и я изменился сам. Я с трудом узнавал себя. Я был странником, индейским хиппи. Еще я чувствовал духов. Они спускались ко мне всегда ночью. Я слышал и чувствовал их. Будучи бродягой, я посетил многих старых знахарей, стараясь изучить их опыт.

Я не нуждался в доме. На время дождя я мог укрыться в любой норе. Я хотел, чтобы камни и растения рассказали мне свои секреты. Я разговаривал с ними. Я был частичкой земли. Иногда, глядя в зеркало, я пытался вспомнить свое лицо, кем я был. Бедность, трудности, веселье, стыд, приключения - я все хотел испытать. Я не был ни печален, ни счастлив. Я просто был.

В те времена я знал одного старого индейца, которого силой заставили переселиться из типи в новый дом. Ему сказали, что здесь ему будет гораздо удобнее, а его типи сожгли, так как сочли антисанитарным. Он был стар и худ, но оказал сильное сопротивление. "Я не желаю жить в этом ящике, - говорил он. - Завтра - это другой день. В этом проклятом ящике не может быть завтра."

Я гордился этим человеком. Он выразил то, что чувствовал я. Он придал мне мужества. Я слушал многих белых священников, но мне не нужны были их церкви. Я носил свою церковь внутри себя. Я хотел смотреть чанте ишта - глазами сердца. У таких глаз свой взгляд на вещи. Я проходил через какие-то изменения. Я встретил еще одного знахаря, одного из моих дядей. "Расскажи мне о Великом Духе", - попросил я его. "Он не похож на живое существо, на бога белых. Он - Сила. Эта сила может быть и в чашечке с кофе. Великий Дух - это не старик с бородой." Такой ответ осчастливил меня, но я задал бы этот вопрос не только ему.

Я был жаден до женщин. Я хотел познать их. Я любил многих девушек, больше сотни. Их нежные стоны всегда чему-то учили мен



я. Во время танца в одной из резерваций - не буду называть ее - я встретил молодую женщину и привел ее к себе в укрытие. После я заметил, что оставил свое одеяло на месте исполнения ритуальных танцев, и вернулся, чтобы забрать его. Когда я пришел туда, ее муж-полицейский уже искал меня. Он схватил ружье и начал стрелять в меня, обзывая самыми последними словами. Я вскочил на коня и вернулся в свое убежище.

В 1930 году я получил то, что заслужил. Меня женили силой. Отец девушки был важной персоной, христианином с большими протекциями. Они оказали давление на меня. У меня не было выбора. Эти люди были католиками и я пошел с ними в их церковь. Люди в церкви обращали на меня больше внимания, чем на священника. Прожив три года я развелся со своей женой. Она сказала, что я хорош ночью, но не днем.

Я стал свободен. Я еще не был готов поселиться где бы то ни было. Я мог стать кем угодно - изгоем или представителем закона, заключенным или странником, торговцем спиртным, наездником или знахарем. Я испробовал многое, чтобы понять в конце концов, кто же я есть. Страсть все еще была сильна во мне. Как и мой великий прадед Хромой Олень, я хотел продолжить большую охоту, хотя и не знал, на кого охотиться и где убьют меня, как убили моего предка. Может быть, я искал его ружье. Я все еще могу сказать, что оно мое.





Комментарии к статье:

Комментарии к статье: